Павел Быркин
После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов критику в адрес российских властей стали высказывать даже люди, которые раньше избегали любых публичных оценок. Многие впервые с начала войны с Украиной всерьез задумались об эмиграции. Политолог Татьяна Становая считает, что нынешний режим впервые за несколько лет оказался на пороге внутреннего раскола: жесткий контроль над интернетом, за который отвечает ФСБ, вызывает раздражение у технократов и значительной части политической элиты. Ниже — ее анализ происходящего.
Татьяна Становая
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков того, что у российской системы накапливаются структурные проблемы, уже слишком много. Общество давно смирилось с тем, что количество запретов и ограничений растет, но в последние недели они стали вводиться настолько стремительно, что людям просто не удается к ним адаптироваться. Еще важнее, что новые меры напрямую задевают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к эффективной цифровизации. Да, эта модель все чаще сравнивается с «цифровым ГУЛАГом», но при этом она обеспечивала быстрый и удобный доступ к огромному числу услуг и товаров. Даже первые военные ограничения слабо задевали эту сферу: блокировка популярных зарубежных соцсетей не вызвала массового шока, а сервисы, которыми активно пользовались, продолжали работать через VPN или были заменены другими платформами.
Теперь же привычная цифровая среда начала разрушаться буквально за считаные недели. Сначала — длительные сбои мобильного интернета, затем — блокировка Telegram и попытка загнать всех пользователей в государственный мессенджер MAX, а теперь под удар попали и VPN‑сервисы. Телевидение одновременно продвигает идею «цифрового детокса» и возвращения к «живому общению», но у глубоко цифровизированного общества такие тезисы не вызывают отклика.
Политические последствия этого курса плохо понимают даже внутри властной системы. Инициатива принадлежит ФСБ, у этих действий нет полноценного политического сопровождения, а исполнители, отвечающие за реализацию, нередко сами критически относятся к новым ограничениям. Над всем этим стоит Владимир Путин, который слабо ориентируется в нюансах цифровой сферы, но одобряет репрессивные инициативы, не вдаваясь в детали.
В результате ставка на форсированное закручивание «цифровых гаек» сталкивается с осторожным саботажем на нижних уровнях власти, с открытой критикой даже от лоялистов и с растущим недовольством бизнеса — порой переходящим в откровенную панику. Дополнительное раздражение вызывают регулярные и масштабные технические сбои: то, что еще вчера было простейшей операцией, вроде оплаты банковской картой, внезапно оказывается невозможным.
Для рядового пользователя картина выглядит мрачно: интернет работает с перебоями, видео не отправляются, связи нет, VPN постоянно отключается, картой невозможно расплатиться, банкоматы не выдают деньги. Сбои устраняют, но ощущение нестабильности и страха остается.
Общественное раздражение растет всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Исход голосования в условиях нынешней системы предсказуем, но для властей куда важнее другое — суметь провести кампанию и само голосование без серьезных сбоев и скандалов в обстановке, когда информационный нарратив плохо контролируется, а ключевые инструменты принуждения находятся в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики, безусловно, заинтересованы и финансово, и политически в продвижении мессенджера MAX. Но они привыкли к автономии Telegram, к его сложным сетям каналов и негласным правилам игры, выстраивавшимся годами. Почти вся электоральная и информационная коммуникация внутри элит была завязана именно на эту платформу.
MAX же полностью прозрачен для спецслужб, как и политическая активность, которая там разворачивается и часто тесно переплетается с коммерческими интересами. Для представителей власти переход в госмессенджер означает не просто привычную координацию с ФСБ, а резкое увеличение собственной уязвимости перед силовыми структурами.
Безопасность против безопасности
Тенденция, при которой силовые структуры постепенно подминают под себя внутреннюю политику, не нова. Однако за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок во главе с Сергеем Кириенко, а не Вторая служба ФСБ. В этом блоке, при всей неприязни к иностранным интернет‑сервисам, явно раздражены тем, как именно силовики ведут борьбу с ними.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость происходящего и сокращение их возможностей влиять на развитие событий. Решения, от которых зависит отношение общества к власти, все чаще принимаются без их участия и даже вопреки их интересам. Ситуацию усугубляют и неясные военные планы в Украине, и непрозрачные дипломатические маневры, делающие будущее еще более неопределенным.
Как планировать выборы, если в любой момент новый сбой или жесткое ограничение могут мгновенно изменить общественные настроения? К тому же до конца не ясно, будут ли выборы проходить в условиях активной фазы войны или относительного затишья. В таких обстоятельствах акцент неизбежно смещается в сторону административного принуждения; идеологические конструкции и тонкие информационные нарративы теряют значение. А значит, влияние тех, кто занимается внутренней политикой, сокращается.
Война дала силовым структурам мощный аргумент в пользу расширения своих полномочий: под лозунгами защиты безопасности они продавливают решения, выгодные именно им. Однако чем дальше заходит этот процесс, тем очевиднее, что он реализуется в ущерб более конкретным и частным видам безопасности. Абстрактная «безопасность государства» достигается ценой снижения защищенности жителей приграничных регионов, бизнеса и самой бюрократии.
Во имя цифрового контроля жителями приграничных территорий при отключении связи жертвуются своевременные оповещения об обстрелах, военные сталкиваются с перебоями коммуникаций, малый бизнес не может выжить без рекламы и продаж в интернете. Даже задача проведения пусть несвободных, но убедительных выборов, напрямую связанная с выживанием режима, отходит на второй план по сравнению с целью установить максимально полный контроль над интернет‑пространством.
Так складывается парадоксальная ситуация: в большей опасности начинают ощущать себя не только граждане, но и отдельные части самой властной системы. Чем больше государство расширяет контроль во имя отражения гипотетических угроз будущего, тем сильнее растет уязвимость конкретных групп здесь и сейчас. После нескольких лет войны в системе не осталось структуры, способной уравновесить влияние ФСБ, а роль президента все заметнее смещается в сторону попустительства.
Публичные высказывания главы государства не оставляют сомнений, что спецслужбы получили от него «зеленый свет» на новые ограничения. Одновременно эти же заявления показывают, насколько президент далек от реального понимания того, как устроена современная цифровая среда, и насколько не готов разбираться в ее деталях.
Элита и силовики: кто кого
При этом и для ФСБ ситуация не выглядит безоблачной. Несмотря на доминирование силовиков, российский политический механизм в институциональном смысле во многом сохраняет довоенную архитектуру. Влиятельные технократы по‑прежнему формируют значительную часть экономической политики; крупные корпорации обеспечивают бюджет доходами; внутриполитический блок, расширивший свое влияние за пределы страны после поглощения наследия Дмитрия Козака, продолжает играть важную роль. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их одобрения и фактически вопреки их интересам.
Отсюда вырастает ключевой вопрос — кто в итоге подчинит себе кого. Сопротивление элиты толкает силовиков к еще более жестким действиям. Столкнувшись с недовольством, они стремятся удвоить усилия по перестройке системы под свои нужды. Логичным ответом на публичные возражения даже лояльных комментаторов становятся новые репрессии и попытка устрашения.
Дальнейшее развитие событий зависит от того, породит ли усиление давления еще более масштабное сопротивление в верхах и смогут ли с ним справиться силовые структуры. Неопределенности добавляет растущее осознание возраста и усталости Владимира Путина: он не предлагает ни внятной стратегии завершения войны, ни сценария ее победного продолжения, плохо понимает реальные процессы внутри страны и не желает вмешиваться в работу «профессионалов», которым делегировал силовой контур.
Прежнее преимущество президента заключалось в его силе и способности балансировать интересы конкурирующих групп. Слабый, не контролирующий ситуацию лидер не нужен никому, включая силовые структуры. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей России входит в активную фазу, а раскол между силовиками, технократами и политическим блоком только углубляется.
