Военная перестройка экономики: тяжелое наследство и возможности для послевоенного перехода

Даже после завершения боевых действий экономические последствия войны никуда не исчезнут. Они станут ключевым содержанием повестки для любой власти, которая попытается всерьез изменить экономический курс.

Прежде чем разбирать конкретные проблемы, важно определить оптику. Военное наследие можно описывать через макроэкономическую статистику, отраслевые показатели или институциональные индексы. В данном анализе главный ориентир — то, как эти изменения отразятся на жизни обычных людей, и что это будет означать для политического перехода. Именно это в конечном итоге определит устойчивость любых реформ.

Экономическое наследие войны устроено парадоксально. Военные действия не только разрушали существующие связи и институты, но и создавали вынужденные точки адаптации, которые при определенных условиях могут стать опорой для будущего перехода. Задача не в том, чтобы искать в происходящем позитив, а в том, чтобы трезво оценить стартовые условия — с тяжелым грузом проблем и одновременно с некоторым, хотя и условным, потенциалом.

Картина экономики 2021 года не сводилась к одной лишь сырьевой модели. К этому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% от совокупного вывоза. В его структуре присутствовали металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реально сформировавшийся диверсифицированный сектор, дававший не только экспортную выручку, но и технологические компетенции, и устойчивое присутствие на внешних рынках.

Именно по этому сегменту война нанесла самый болезненный удар. По оценочным данным, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до порядка 150 млрд долларов — почти на четверть ниже довоенного максимума. Особенно сильно пострадал высокотехнологичный экспорт: поставки машин и оборудования в 2024 году оказались примерно на 43% ниже уровня 2021 года. Доступ к западным рынкам для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрыт: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и другие отрасли лишились ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли и доступ к передовым технологиям, критически важным для конкурентоспособности обрабатывающих производств. В результате под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая обеспечивала диверсификацию, тогда как сырьевой экспорт за счет перенастройки торговых потоков удерживается заметно лучше. Зависимость от добывающих отраслей, много лет воспринимавшаяся как структурная проблема, стала еще более выраженной — причем на фоне потери рынков для несырьевой продукции.

Сужение внешних возможностей накладывается на давние внутренние деформации. Еще до 2022 года страна входила в число мировых лидеров по концентрации национального богатства и имущественному неравенству. Длительная политика жесткой бюджетной экономии, при всей ее макроэкономической логике, обернулась хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилой фонд, дороги и коммунальные сети, дефицит современной социальной инфраструктуры.

Параллельно происходила последовательная централизация бюджетных ресурсов. Региональные власти шаг за шагом лишались налоговых полномочий и финансовой самостоятельности, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местное управление без ресурсов и полномочий не в состоянии формировать нормальные условия для бизнеса и устойчивые стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но неуклонно. Судебная система перестала гарантированно защищать контракты и право собственности от вмешательства государства, антимонопольные механизмы работали избирательно. Это в первую очередь экономическая, а не только политическая проблема: там, где правила игры меняются по усмотрению силовых структур, не возникает долгосрочных инвестиций. Вместо них появляются короткий горизонт планирования, уход капитала в офшоры и расширение «серой» зоны.

Война наложилась на это наследие и запустила новые процессы, радикально изменившие конфигурацию экономики. Частный сектор оказался под двойным давлением: его вытесняют расширяющийся государственный бюджет, административный произвол и усиление налоговой нагрузки, а рыночная конкуренция размывается.

Небольшие и средние предприятия поначалу получили свободные ниши после ухода зарубежных компаний и в сфере обхода внешних ограничений. Однако уже к концу 2024 года стало очевидно, что инфляционное давление, высокие процентные ставки по кредитам и невозможность планировать деятельность надолго сводят эти преимущества на нет. С 2026 года существенно снижен порог применения упрощенной системы налогообложения — фактически это сигнал предпринимателям малого бизнеса о том, что их участие в экономике в качестве самостоятельных игроков не приветствуется.

Параллельно накапливались макроэкономические дисбалансы, характерные для «военного кейнсианства». Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост агрегированных показателей, но этот рост не сопровождался адекватным увеличением предложения гражданских товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую монетарные власти пытаются сдержать повышением ключевой ставки, не имея рычагов влияния на основной источник ценового давления — военные расходы. Высокая ставка фактически блокирует кредитование гражданского сектора, но почти не воздействует на финансирование оборонных программ. С 2025 года заметный рост фиксируется в основном в отраслях, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс сам по себе не исчезнет — его придется целенаправленно сглаживать в переходный период.

Официальный уровень безработицы находится на исторически низких отметках, но за этим показателем скрывается куда более сложная картина. В оборонном секторе занято около 3,5–4,5 млн человек — до пятой части всех рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно перешло порядка 600–700 тысяч работников. Предприятия ВПК предлагают зарплаты, с которыми гражданские производства зачастую не могут конкурировать, и квалифицированные инженеры, способные создавать инновации, переключаются на выпуск продукции, которая в буквальном смысле сгорает на фронте.

При этом ВПК по‑прежнему не охватывает всю экономику и не доминирует по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако оборонный сектор стал почти единственным драйвером роста: по оценкам экспертов, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика превращена в «военную», а в том, что рост обеспечивается сектором, чья продукция не формирует ни долговременных активов, ни гражданских технологий и в итоге уничтожается.

Дополнительный удар по рынку труда нанесла эмиграция, которая выбила наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы.

В переходный период рынок труда окажется в парадоксальной ситуации: дефицит квалифицированных специалистов в растущих гражданских отраслях будет сочетаться с избытком занятых в сокращающемся оборонном секторе. Перераспределение между этими группами не происходит автоматически: токарь на оборонном заводе в депрессивном городе не превращается по щелчку пальцев в востребованного специалиста гражданской отрасли.

Военный конфликт лишь усугубил уже существовавшие демографические проблемы. До его начала страна находилась в неблагоприятном тренде: старение населения, низкая рождаемость и сокращение численности трудоспособных возрастов. Война превратила долгосрочный управляемый вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и тяжело раненых мужчин трудоспособного возраста, отъезд молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Преодоление демографического провала потребует времени, масштабных программ переподготовки кадров и продуманной региональной политики. Но даже при успешной реализации таких программ последствия нынешнего периода будут ощущаться десятилетиями.

Особый вопрос — судьба оборонно‑промышленного комплекса в случае перемирия без смены политической модели. Военные расходы, вероятно, могут быть частично сокращены, но вряд ли радикально. Логика поддержания высокой «боеготовности» на фоне неурегулированного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в состоянии значительной милитаризации. Само по себе прекращение огня не решает структурных проблем, а лишь немного снижает их остроту.

Накопленные изменения свидетельствуют о фактическом переходе к иной экономической модели. Директивное регулирование цен, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным сектором — все это элементы мобилизационной экономики, формирующейся не отдельным указом, а через повседневную практику управления. Для чиновника, который должен выполнять жестко заданные задачи в условиях ресурсных ограничений, такого рода модель кажется проще и удобнее.

После достижения критической массы подобных изменений развернуть процесс будет крайне сложно. Исторический опыт показывает: как после первых советских «пятилеток» и коллективизации возвращение к рыночной логике НЭПа оказалось практически невозможным, так и сегодня откат от сформировавшейся мобилизационной модели потребует огромных усилий и политической воли.

Пока в стране тратились ресурсы на военную кампанию и разрушались рыночные институты, мир пережил не просто смену конъюнктуры, а глубокий технологический сдвиг. Искусственный интеллект превращается в базовую когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Во многих странах возобновляемая энергетика стала дешевле традиционной. Автоматизация делает рентабельными виды производства, которые еще десять лет назад считались экономически нереалистичными.

Это не набор отдельных новостей, которые можно «изучить по книгам». Речь идет о смене реальности, которую можно по‑настоящему понять только через непосредственное участие — через практику адаптации, ошибки и выработку новых привычных интуиций о том, как устроен мир. За последние годы российская экономика в этой новой реальности практически не участвовала.

Отсюда важный вывод: технологический разрыв — это не только отсутствие современного оборудования и специалистов, которое теоретически можно компенсировать импортом и обучением. Это еще и культурно‑когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ уже часть рутины, энергопереход — закрепившийся факт, а коммерческий космос — привычная инфраструктура, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается абстракцией.

К моменту начала преобразований глобальные правила игры уже окажутся другими. «Возвращение к норме» невозможно не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама норма изменилась. Это делает инвестиции в человеческий капитал и работу с диаспорой не просто желательными мерами, а структурной необходимостью. Без людей, которые понимают новую реальность изнутри, никакой формально правильный набор экономических решений не даст желаемого эффекта.

При всей тяжести сложившейся ситуации выход к более устойчивой модели возможен. Важно видеть не только массу накопленных проблем, но и ресурсы, на которые можно опереться. Основной источник послевоенного роста связан с тем, что станет возможным после окончания конфликта и смены политических приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми экономиками, доступ к инвестициям и современному оборудованию, отказ от запретительно высоких ставок. Именно это способно обеспечить основной «мирный дивиденд».

При этом вынужденная адаптация последних лет создала несколько внутренних точек опоры, хотя это не готовый ресурс, а условный потенциал, который реализуется только при определенных институциональных условиях.

1. Дорогой труд и дефицит рабочей силы. Война ускорила переход к ситуации, когда человеческий труд становится дорогим ресурсом. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонный сектор резко обострили кадровый дефицит. В мирных условиях этот процесс тоже бы шел, но гораздо медленнее. Дорогой труд сам по себе не благо, но он традиционно является мощным стимулом к автоматизации и технологической модернизации: когда расширять штат слишком дорого, бизнес вынужден вкладываться в производительность. Однако такой механизм заработает только при доступе к современным технологиям. В противном случае дорогой труд приведет не к модернизации, а к стагфляции: издержки растут, а производительность — нет.

2. Капитал, запертый внутри страны. Ранее при первых признаках нестабильности крупный капитал уходил за рубеж. Сейчас значительная его часть объективно ограничена в возможностях вывода. При наличии реальной защиты прав собственности эти средства могли бы стать важным источником внутренних инвестиций. Но без юридических гарантий запертый капитал уходит в недвижимость, наличную валюту и прочие защитные активы, не работая на рост производства. Превратить вынужденную локализацию в инвестиционный ресурс можно только тогда, когда собственники уверены, что их активы не будут произвольно изъяты.

3. Разворот к локальным поставщикам. Санкции вынудили крупные компании выстраивать цепочки поставок внутри страны там, где раньше полностью доминировал импорт. Несколько корпораций целенаправленно инвестировали в формирование новых производственных цепочек, поддерживая малый и средний бизнес. Это создало зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Однако при отсутствии реальной конкуренции локальные поставщики легко превращаются в новые монополии под государственной защитой.

4. Политическое окно для инвестиций развития. Долгое время любой разговор о промышленной политике, крупных инфраструктурных проектах или публичных инвестициях в человеческий капитал упирался в жесткую установку на приоритет резервов над расходами. Эта установка частично сдерживала коррупционное расточительство, но одновременно блокировала необходимые вложения в развитие. Война разрушила этот барьер самым неблагоприятным способом, однако тем самым сформировалось политическое пространство для обоснованных государственных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров. Важно отличать государство как инвестора развития от государства как расширяющегося собственника и регулятора, душащего частную инициативу. Фискальная стабильность по‑прежнему важна, но ее достижение возможно лишь на горизонте нескольких лет, а не ценой резкого урезания расходов уже в первый год перехода.

5. Новая география деловых связей. В условиях закрытости традиционных рынков бизнес активнее развивал контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это была вынужденная адаптация, а не результат стратегического планирования. Но именно потому, что эти связи возникли на уровне конкретных компаний и людей, при смене политических приоритетов их можно использовать как основу для более равноправного партнерства, а не только как канал продажи сырья по заниженным ценам и закупки любых товаров по завышенным.

Все эти элементы могут дополнить, но не заменить главный приоритет — восстановление связей с развитыми экономиками, без чего реальная диверсификация останется недостижимой.

Общая черта перечисленных точек опоры в том, что ни одна из них не срабатывает автоматически и не работает в одиночку. Каждая требует набора правовых, институциональных и политических условий. И каждая несет риск вырождения в противоположность: дорогой труд без технологий — в затяжную стагфляцию, запертый капитал без гарантий — в мертвые активы, локализация без конкуренции — в новые монополии, активное государство без контроля — в очередную рентную систему. Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам по себе все исправит: необходимы конкретные шаги по созданию среды, в которой этот потенциал может реализоваться.

Экономическое восстановление — это не только вопрос технического дизайна реформ. Политическую судьбу переходного периода будут определять не элиты и не активные меньшинства, а массовые домохозяйства, зависящие от стабильности цен, доступности работы и предсказуемости повседневной жизни. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любому резкому ухудшению привычного уклада. Именно они создают основу повседневной легитимности и по их ощущениям новый порядок будет получать или терять поддержку.

При анализе важно уточнить, кого считать «бенефициарами военной экономики». Речь не о тех, кто был непосредственно заинтересован в войне и зарабатывал на ней в политическом или силовом секторе. В фокусе находятся более широкие социальные группы, чье материальное положение и перспективы существенно зависят от военной конфигурации экономики.

1. Семьи контрактников. Их доходы напрямую зависят от военных выплат и с окончанием боевых действий заметно сократятся. По оценкам, речь идет о благосостоянии примерно 5–5,5 млн человек.

2. Работники ВПК и смежных отраслей. В оборонной промышленности и связанных с ней производствах занято около 3,5–4,5 млн человек; с учетом членов семей это 10–12 млн. Их занятость опирается на государственный оборонный заказ, но многие обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотно организованной конверсии могут оказаться крайне востребованными в гражданском секторе.

3. Бизнес, получивший новые ниши. Это владельцы и работники гражданских производств и сервисных компаний, которые смогли занять ниши, освободившиеся после ухода иностранных фирм и введения ограничений на импорт их продукции. К этой же группе относятся отрасли внутреннего туризма и общепита, где спрос вырос из‑за международной изоляции. Называть их «выигравшими от войны» некорректно: они решали задачу адаптации и выживания экономики в новых условиях, накопив при этом важные компетенции, которые могут пригодиться в период перехода.

4. Организаторы обходных логистических схем. Это предприниматели, выстраивавшие параллельный импорт, альтернативные маршруты поставок и иные схемы, позволявшие поддерживать производство в условиях жестких ограничений. Здесь уместна аналогия с 1990‑ми годами: тогда массово возник челночный бизнес и целая индустрия, обслуживавшая бартер и взаимозачеты. Речь идет о прибыльной, но высокорискованной предпринимательской активности, часто находившейся в серой зоне. В более здоровой институциональной среде такие навыки могут быть интегрированы в легальный оборот и работать на развитие экономики, как это происходило с легализацией части частного бизнеса в начале и середине 2000‑х.

Точных данных о численности третьей и четвертой групп нет, но с учетом всех перечисленных категорий и их семей можно предположить, что речь идет по меньшей мере о 30–35 млн человек.

Главный политэкономический риск переходного периода состоит в том, что если большинство населения воспримет его как время падения доходов, роста цен и усиливающегося хаоса, то демократизация окажется в массовом сознании «режимом, принесшим свободу меньшинству, а большинству — инфляцию и неопределенность». Именно так многие вспоминают 1990‑е годы, и этот опыт подпитывает сегодняшнюю ностальгию по «порядку».

Это не означает, что ради лояльности перечисленных групп нужно жертвовать реформами. Это значит, что политика переходного периода должна проектироваться с учетом того, как ее последствия воспринимают конкретные люди, и что у разных категорий «бенефициаров» разные страхи, ожидания и потребности, требующие адресных решений.

Экономический диагноз понятен: наследие войны тяжело, но не безнадежно. Потенциал для восстановления и модернизации есть, однако он не реализуется сам собой. Массовый «середняк» будет оценивать переход не по макроэкономическим графикам, а по собственным доходам, стабильности занятости и ощущению порядка в повседневной жизни. Отсюда следует практический вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием мгновенного процветания, ни системой сплошных наказаний, ни попыткой простого возврата к условной «норме» начала 2000‑х, которой больше не существует.

Какими должны быть конкретные инструменты и приоритеты экономической политики транзита, требует отдельного рассмотрения и анализа.